serp

* * *

Старый год окончен. Итог не важен.
Посмотри на навершья кремлёвских башен:
Уходящий в небо зелёный полог
так похож на шатры новогодних ёлок.
В вышине над каждой горит звезда –
типа праздник, который с тобой всегда.

Этот символ радости, мозг минуя,
задевает сразу струну спинную,
и к столу подзывает: "Давайте выпьем,
закусив безвременье всем безрыбьем!"
Да не встанет больше с печи Емеля,
во твоих пирах наживя похмелье.

Ни к чему ни век, ни себя морочить.
Ледяные иглы заносят площадь,
и архангел-страж, за ворота вышед,
золотым огнём под зубцами пишет.
Ты измерен, взвешен, не признан годным.
С Новым годом, маленький.
С новым
годом.


bashnya yolka.jpg
serp

S•E•T•L

«Серёжа, я скрывать не стану:
мне странен этот полустанок.
Нас не встречают и не ждут.
Ни хлеба-соли, ни оркестра,
где пропадают – неизвестно.
Мне тесно, тошно, душно тут!»

Так щедро выдала эпоха
права писать настолько плохо,
сколь левым можется ногам,
перемещая фокус моды
от восславленья несвободы
до беспощадности к врагам,

простя стихи, кудрявя прозу.
Увы, классическую розу
привить советскому дьячку –
никак. Под шелест новых платьев
мышленья функцию утратив,
язык нисходит к язычку.

Не в наши, видимо, окопы
визит уместен Каллиопы,
на кои веки в них ни сядь.
(Некстати – и закат Европы.
И помогли бы эфиопы,
да негде взять.)

Священный прах метут со сцены.
Прокисли ви́на драгоценны.
Молчать подписано в печать.
Дрожат листы. Клубятся тучи.
«Народ в полях. Оно и лучше –
ему нас незачем встречать.»

В итоге всякий спор о вкусе
есть спор о власти. Ах, мой свет,
оставим творческих дискуссий
онтологический лорнет.
Не становясь в любви искусней,
ушла натура.
Ну и хуй с ней.
Была –
и нет.

serp

(к одной прошедшей дате)

В те поры, когда мир был новей,
не успев потонуть в криминале,
помнишь – в школе моей и твоей
нас двоих в комсомол принимали?
Был октябрь на дворе. Покрова.
И куда зеленее трава.

Транспарант кумачовый алел,
повествуя о новых высотах.
Помнишь Леночку? Леночку Л.
в нежном сонме не меньших красоток?
Мы пять раз прочитали устав,
ничего о любви не узнав.

В нашей повести вре́менных лет
мы едва ли расскажем подробно,
как легко, получая билет,
ничего не почувствовать ровно;
как, поспешно покинув райком,
за углом покурили тайком.

Только в путь от египетской тьмы,
от оваций торжественных гула –
да о смокинги гнулись ломы
на субботниках за три отгула.
Зверь стоял у прикрытых дверей.
Но вода была точно мокрей.

Сколько брался – и всё побросал,
всякий раз засыпая послушно
на полу, на ковре хорасан
у стены с гобеленом "Пастушка".
Извините. Опять пробомбил
удивительно вкусный пломбир.
serp

* * * (три звёздочки)

За три миллиона кубических льё
горошков, картошек, морковей
как весело было стругать оливье,
как пили под гимн михалковий,

как пел "Голубой" и плясал "огонёк",
как Волку шептала Лиса: "Куманёк,
твоё дорогое здоровье!"
Как помнилось им, что второго с утра
закончится бал, на работу пора,
скорее бы скрыться в алькове.

Сгущается мрак, Макаревич романс
поёт под электрогитару,
а ближе к субботе наметится шанс
собрать и снести стеклотару,
мыча у приёмного пункта
вне дискурса русского бунта.

Под мысли такие, докушав бутыль,
в драконами шитом халате
герой баснословный, Поток-богатырь
щекой засыпает в салате.

А Брежнев с экрана такой молодой.


И вот, через тысячи льё под водой,

сверкая кристаллами кварца,
команду немой капитан отдаёт,
и лодка всплывает, и полный вперёд
в искри́вленном времени Шварца.

За годы изрядно раздавшийся вширь,
проснувшись, дивится Поток-богатырь,
сколь выросли старые дрожжи:
звучит полюбившийся всем полонез,
куда как обильнее стал майонез,
да Брежнев иной, подороже.

Мерцает сквозь стёкла балконной двери́
серебряный шар со свечою внутри,
сжимаясь в особую точку,
и зыблется вязко придонная муть,
но нет берегов, чтобы с борта шагнуть
на верную твёрдую почву.

Усни же в салате, в тарелку поляг:
стола не захватят ни швед, ни поляк.
Не дёрнется Виево веко –
ни нового года, ни века

serp

* * *

Вибрации дрогнувших нервов
вплетаются в поздний рассвет.
Семья молодых инженеров,
воскресное утро в Москве.
Два слова – и снова умолкли,
застыв на пороге беды.
(Конечно, бывают размолвки
у них, как у всех молодых,
но только и присно и ныне
не стоит об этом при сыне.)
Он чертит, она у плиты
пока просыпаешься ты.

Декабрьское солнце, не грея
давно золотит окоём.
Лентяй, поднимайся скорее –
их нужно оставить вдвоём.
(Спасибо премудрой натуре,
гасящей житейские бури.)
Брось завтрак, и чай не допей –
беги на коробку, в хоккей.

В день зимнего солнцеворота
от этой горчащей любви
беги, становись на ворота,
оранжевый мячик лови,
скользя и сбивая колени
с ватагой таких же нерях.
Но прежде – застынь на мгновенье,
взгляни, обернувшись в дверях,
в тот день, где в потерянном мире
один в опустевшей квартире,
ты жизнь папиросой прожёг –
в дорогу возьми пирожок.