serp

ПОЭТ-ЛАУРЕАТ

И я от страха весь обмяк. Я думал, я погиб.
Палладианский особняк под сенью тучных лип.
Ночное небо, побледнев, подсвечивало даль:
Стволы в аллее – словно неф, а портик – вход в алтарь.

Яхин, сверкая, и Боаз держали свод небес.
Угольник, Циркуль, Ватерпас, и Дельта, и Отвес.
Вилась таинственная вязь под певчею луной.
Великий Мастер, Светлый Князь стоял передо мной.

Был взгляд, на Братьев устремлён, пронзителен и твёрд
(а фартук кожаный на нём весь выцвел и потёрт).
На встречу с ним меня вели в прямоугольный зал.
И Братья факелы зажгли. И Мастер так сказал:

«Прими, поэт-лауреат, закон Большой Игры:
среди несчётных мириад метателей икры
словесной, станешь ты один до пепельных седин
любому звуку господин, и мысли господин.

Там, где профаны видят гад морских подводный ход,
ты прочитаешь без преград енохианский код,
и сей же час определишь, каким словам мерцать:
писать в сердцах способен лишь читающий в сердцах.

Неизъясним поток дождя сквозь чёрную дыру,
в отчаяние приводя собратьев по перу, –
чешуекрыл и винторог, отыщет вариант
не псалмопевец, не пророк – поэт-лауреат.

Но будешь ты всегда один на людных площадях,
и те, кого ты пощадил, тебя не пощадят,
нелеп ты будешь в их строю, как бледный конь в пальто,
и книгу бедную твою не развернёт никто,

не призовёт тебя Престол предстать перед Вождём, –
Большим Редакторским Крестом ты будешь награждён,
и ты устанешь от трудов, но не вкусишь плодов.
Итак, – спросил он, – ты готов?» – и я сказал: «Готов!»

И он склонил меня к земле блестящим мастерком.
.......................................................

И я очнулся на скамье осенним стариком.
Бульвар чахоточным огнём необратимо рдел.
Прогуливались пары в нём,
прогуливая пары днём,
вдали от скучных дел.

Но странно: мир как будто стих. Он жил, но вместе с тем
привычных звуков городских в нём не было совсем:
гудки, девичья болтовня, людской переполох –
не доносились до меня – так, словно я оглох.

Взамен всего я слышал гад морских подводный хор.
Шёл суд, где дьявол – адвокат, и ангел – прокурор.
И я, восславив Судию, шагнул в небытие,
и книгу бедную мою
оставил
на скамье.
serp

СЛЕДУЯ ГИППИУС

Неплодородной нервной почвой
вскормлён во благо малых сих,
расслабленный, беспозвоночный,
эмансипированный стих,

блазня невинных быстрой пользой,
препятствий каверзных вдали
слепым червём усердно ползай
в пластах слежавшейся земли,

в чьё чрево кануть, исчезая,
всему предопределено.
Прими, цепочка пищевая,
недостающее звено:

утеха малого народца,
сей чернокрылый воробей
между землёй и небом вьётся,
не зная участи своей.

Жука с травы клевала птица,
хорь пил из черепа птенца,
вода благоволила литься
с благообразного лица,

богатый нищий в низкой роще
пломбиром выпачкал жилет -
а ты глодай драгие мощи
взамен несбыточных котлет.

Бастард дельфийского пленэра,
последних дней грядущий хам,
взойдя фельдъегерем в Бодлеры
по нашим мерзостным грехам,

от рвов в кладбищенской крапиве
до тонких крыл над головой -
цари, посланник энтропии,
предвестник смерти тепловой.

===
КДПВ: Лев Бакст. Портрет Зинаиды Гиппиус, 1906. Карандаш, мел, бумага на картоне.

serp

* * *

Старый год окончен. Итог не важен.
Посмотри на навершья кремлёвских башен:
Уходящий в небо зелёный полог
так похож на шатры новогодних ёлок.
В вышине над каждой горит звезда –
типа праздник, который с тобой всегда.

Этот символ радости, мозг минуя,
задевает сразу струну спинную,
и к столу подзывает: "Давайте выпьем,
закусив безвременье всем безрыбьем!"
Да не встанет больше с печи Емеля,
во твоих пирах наживя похмелье.

Ни к чему ни век, ни себя морочить.
Ледяные иглы заносят площадь,
и архангел-страж, за ворота вышед,
золотым огнём под зубцами пишет.
Ты измерен, взвешен, не признан годным.
С Новым годом, маленький.
С новым
годом.


bashnya yolka.jpg
serp

S•E•T•L

«Серёжа, я скрывать не стану:
мне странен этот полустанок.
Нас не встречают и не ждут.
Ни хлеба-соли, ни оркестра,
где пропадают – неизвестно.
Мне тесно, тошно, душно тут!»

Так щедро выдала эпоха
права писать настолько плохо,
сколь левым можется ногам,
перемещая фокус моды
от восславленья несвободы
до беспощадности к врагам,

простя стихи, кудрявя прозу.
Увы, классическую розу
привить советскому дьячку –
никак. Под шелест новых платьев
мышленья функцию утратив,
язык нисходит к язычку.

Не в наши, видимо, окопы
визит уместен Каллиопы,
на кои веки в них ни сядь.
(Некстати – и закат Европы.
И помогли бы эфиопы,
да негде взять.)

Священный прах метут со сцены.
Прокисли ви́на драгоценны.
Молчать подписано в печать.
Дрожат листы. Клубятся тучи.
«Народ в полях. Оно и лучше –
ему нас незачем встречать.»

В итоге всякий спор о вкусе
есть спор о власти. Ах, мой свет,
оставим творческих дискуссий
онтологический лорнет.
Не становясь в любви искусней,
ушла натура.
Ну и хуй с ней.
Была –
и нет.

serp

(к одной прошедшей дате)

В те поры, когда мир был новей,
не успев потонуть в криминале,
помнишь – в школе моей и твоей
нас двоих в комсомол принимали?
Был октябрь на дворе. Покрова.
И куда зеленее трава.

Транспарант кумачовый алел,
повествуя о новых высотах.
Помнишь Леночку? Леночку Л.
в нежном сонме не меньших красоток?
Мы пять раз прочитали устав,
ничего о любви не узнав.

В нашей повести вре́менных лет
мы едва ли расскажем подробно,
как легко, получая билет,
ничего не почувствовать ровно;
как, поспешно покинув райком,
за углом покурили тайком.

Только в путь от египетской тьмы,
от оваций торжественных гула –
да о смокинги гнулись ломы
на субботниках за три отгула.
Зверь стоял у прикрытых дверей.
Но вода была точно мокрей.

Сколько брался – и всё побросал,
всякий раз засыпая послушно
на полу, на ковре хорасан
у стены с гобеленом "Пастушка".
Извините. Опять пробомбил
удивительно вкусный пломбир.
serp

* * * (три звёздочки)

За три миллиона кубических льё
горошков, картошек, морковей
как весело было стругать оливье,
как пили под гимн михалковий,

как пел "Голубой" и плясал "огонёк",
как Волку шептала Лиса: "Куманёк,
твоё дорогое здоровье!"
Как помнилось им, что второго с утра
закончится бал, на работу пора,
скорее бы скрыться в алькове.

Сгущается мрак, Макаревич романс
поёт под электрогитару,
а ближе к субботе наметится шанс
собрать и снести стеклотару,
мыча у приёмного пункта
вне дискурса русского бунта.

Под мысли такие, докушав бутыль,
в драконами шитом халате
герой баснословный, Поток-богатырь
щекой засыпает в салате.

А Брежнев с экрана такой молодой.


И вот, через тысячи льё под водой,

сверкая кристаллами кварца,
команду немой капитан отдаёт,
и лодка всплывает, и полный вперёд
в искри́вленном времени Шварца.

За годы изрядно раздавшийся вширь,
проснувшись, дивится Поток-богатырь,
сколь выросли старые дрожжи:
звучит полюбившийся всем полонез,
куда как обильнее стал майонез,
да Брежнев иной, подороже.

Мерцает сквозь стёкла балконной двери́
серебряный шар со свечою внутри,
сжимаясь в особую точку,
и зыблется вязко придонная муть,
но нет берегов, чтобы с борта шагнуть
на верную твёрдую почву.

Усни же в салате, в тарелку поляг:
стола не захватят ни швед, ни поляк.
Не дёрнется Виево веко –
ни нового года, ни века